Абулькасим Фирдоуси — Шахнаме. Бижан и Манижа

Начало сказания
Покрыла ночь лицо свое смелой,
Сатурн, Меркурий, Марс оделись мглой.
Луна как будто собралась в дорогу,
Но, двигаясь по своему чертогу,
Увидела: вселенная темна, —
Ей стало страшно, съежилась она,
Почти погас венец ее державы, —
И стынет воздух ночи, пыльный, ржавый.
Ночь, двинув войско, с пологом пришла,
Что был черней вороньего крыла.
Как сталь, заржавел свод небес просторный,
Лицо измазал он смолою черной.
Куда ни гляну — Ахриман-злодей
С разъятой пастью движется, как змей.
Холодный вихрь на черном взвился лоне,
Как будто негр сдувает пыль с ладони!
Вскипели волны мрака, клокоча, —
Темно в саду и около ключа.
Для жизни сил у солнца не осталось,
Небесный свод почувствовал усталость.
Казалось, в сон земля погружена,
Над ней шатром восходит тишина.
Самим собой напуган мир, и даже
Звонков не слышит он полночной стражи.
Не свищет птица, и не воет зверь,
Добро и зло немотствуют теперь.
Не видно ни подъема, ни обрыва,
На сердце от бездействия тоскливо.
Я с места встал и обратился к той,
Что украшала мой приют простой.
Сказал я: «Выйди в сад, моя отрада,
Свечу поставь среди ночного сада».
Она: «К чему тебе огонь свечи?
Ужель заснуть не можешь ты в ночи?»
«Не спится мне, — подруге я ответил, —
Да будет сад ночной, как солнце, светел.
Вина мне принеси, устроим пир,
На чанге заиграй, о мой кумир!»
Она пришла, мой идол, собутыльник,
В ее руках — сияющий светильник,
Вино, айва, гранаты и лимон
И кубок, что для шаха сотворен.
Играла, пела и пила, как будто
Меня пленяла чарами Харута,
Мир озарила силой колдовской,
Вернула сердцу моему покой.
Послушай, что подруга мне сказала,
Меня вином обрадовав сначала.
Сказала мне прелестная луна:
«На благо людям жизнь тебе дана!
Одно сказанье, наслажденья ради,
Тебе из древней я прочту тетради.
Когда мою услышишь быль, — стократ
Превратности судьбы тебя смутят:
Быль о любви, о битвах, хитрыx чарах,
О знатных людях, о чертогах старых».
Сказал я так: «О юный кипарис,
Со мной сказаньем древним поделись».
Она в ответ: «А ты, о друг мой близкий,
В стихах рассказ поведай пехлевийский».
Возлюбленную попросил я вновь:
«Начни — и нашу ты умножь любовь.
Быть может, в это окрылишь мгновенье
Мое мятущееся вдохновенье,
Уйдя от смуты, отдых обрету,
Твою благословляя доброту.
Сказанье это я в стихи оправлю,
Ни слова не прибавлю, не убавлю,
И буду я вознагражден творцом,
О нежный идол с ласковым лицом!»
Подруга, прекратив мое терзанье,
Прочла из свитка древнего сказанье.
Ее рассказ в стихах я передам:
Внимай же всей душой моим словам!
Армяне просят Хocpова o помощи
Когда Хосров пришел на бой суровый,
Чтоб в мире утвердить порядок новый,
Померк Туран, исчез его престол,
Величье солнца Кей-Хосров обрел.
Был дружен светлый небосвод с Ираном,
Он обласкал мужей, высоких саном,
Сей мир, иранцам милости даря,
Водою верности омыл царя.
Мудрец не станет отдыхать вовеки
В тех руслах, где когда-то были реки.
Две трети мира захватив, Хосров
За Сиявуша стал карать врагов.
Воссел однажды весело властитель,
Воителей призвал в свою обитель.
Престол велел украсить он светло,
Надел венец жемчужный на чело.
Он пил вино из чаши — из рубина,
И пело сердце с чангом воедино.
Богатыри сидели по бокам:
Здесь были Фарибурз и Густахам,
Гударз, Фархад и Гив, отважный воин,
Гургин, Шапур, что ловок был и строен,
Могучий Тус, гроза царей и стран,
Смельчак Хуррад, воинственный Бижан.
Вино, достойное царя такого,
Пьют витязи — сторонники Хосрова.
Пред ними розы белые блестят,
Вино играет в чаше, как агат.
Красавицы стоят пред властелином,
Благоухая мускусом, жасмином,
Они, подобны пери на пиру,
Явились, как рабыни, ко двору.
Вдруг вышел из-за полога привратник,
Начальнику поведал этот латник:
«Посланцы из Армении пришли,
Хотят узреть властителя земли.
За помощью к царю пришли армяне.
Что ищут правосудия в Иране».
Обдумав эти важные слова,
Пришел к царю служителей глава.
Велел владыка, чтоб начальник стражи
Тех страждущих привел к нему тотчас же.
Армяне, поднимая вопль и крик,
Вошли, предстали пред царем владык
С руками на груди с земным поклоном,
С рыданием, и жалобой, и стоном.
Сказали: «Вечно, властелин, живи,
Достоин ты бессмертья и любви.
Ты помоги страдальцам чужестранным,
Чье царство — меж Ираном и Тураном.
Арменией зовутся те места,
А наша просьба, о Хосров, чиста.
Ты царствуй вечно в радости, в покое,
Всей мощью подавляя все дурное.
Ты — царь семи частей земли; везде,
Всем странам помогаешь ты в беде.
С Тураном через нас идет граница,
Не можем там спокойно мы трудиться.
На рубежах иранских лес растет —
Источник беспокойства и забот.
Мы там работали, трудолюбивы,
Цвели сады, и колосились нивы.
Опора наша, там стада паслись…
О шах, на эту просьбу отзовись!
Явились кабаны невесть отколе
И захватили лес, луга и поле.
Клыки слоновьи, телом — крепче гор,
От них армянам горе и разор.
Кабанье стадо топчет наши пашни,
Оно уничтожает скот домашний.
Деревья, что для счастья взращены,
Зубами разорвали кабаны.
Перегрызут и камни эти зубы…
Ужель судьбе отныне мы не любы?»
Услышав скорбь и слезы в тех речах,
Расстроился всем сердцем шаханшах.
В нем состраданье вызвали армяне,
Он кликнул смелых, созданных для брани».
Сказал им: «Тот из витязей моих,
Кто ищет славы в схватках боевых,
Пусть двинется на битву с кабанами, —
Да будет возвеличен всеми нами.
Пусть обезглавит кабанов мечом, —
Героя наградим и вознесем».
Велел Хосров, не тратя слов впустую,
Чтоб разостлали скатерть золотую,
Чтоб на нее насыпал-казначей
И золота, и дорогих камней.
Вот привели, в уздечках и попонах,
Коней, Кавуса именем клейменных,
Украшенных румийскою парчой.
Не где же всадник с гордою душой?
Затем сказал властитель величавый:
«Герои, удостоенные славы!
Кто хочет боль мою делить со мной,
С тем поделюсь я царскою казной»
Богатыри стояли молчаливо.
Один Бижан, сын доблестного Гива,
Вдруг вышел из толпы богатырей
И начал восхвалять царя царей:
«Да в мире без тебя дворца не будет,
Да в мире дням твоим конца не будет!
Пойду — и в бой вступлю в стране чужой,
Тебе я предан телом и душой».
Смутился Гив, услышав речь Бижана:
Увы, беда обрушилась нежданно!
Восславил Гив и шаха и престол,
Затем, вздыхая, к сыну подошел.
Сказал: «К чему намеренье пустое,
Бахвальство, безрассудство молодое.
Пусть юноша разумен, именит, —
Без опыта в бою не победит.
Сперва спознайся с добротой и злобой,
Соленое и горькое испробуй.
Оставь неверный путь и не срами
Себя пред шаханшахом и людьми».
Бижан, добру и разуму привержен,
Словами Гива крепко был рассержен.
Сказал: «Отец, непобедимый Гив!
С чего ты взял, что слаб я и труслив?
На речь твою отвечу я отказом:
Я молод по трудам, но стар мой разум.
Бижан, сын Гива, победит в лесу:
Всем кабанам я головы снесу!»
Речь витязя, не знающего страха»
Обрадовала молодого шаха.
Сказал он: «Доблести твоей хвала,
Ты — щит, который нас хранит от зла.
Мужами, равными тебе, владея
Безумен шах, боящийся-злодея».
Затем Гургину приказал: «Бижан
Не знает, как идти в страну армян.
С ним поезжай на скакуне крылатом,
Бижану будешь другом и вожатым».
Бижан отправляется на бой с кабанами
Бижан, готовясь в путь, для бранных дел
Преопоясался и шлем надел.
Он двинулся на бой вдвоем с Гургином,
Помчался по нагорьям и равнинам.
С воителем — гепарды, сокола:
Охота тяжела, но весела!
Как лев, он рыскал но дорогам края,
Онагров и газелей, истребляя.
Напав на ланей — самку иль самца, —
Гепарды вырывали их сердца.
Как бесов — Тахмурас на поле бранном,
Бижан онагров уловлял арканом.
Фазанов настигали сокола,
Кровь на кусты жасминные текла.
Так проскакал Бижан с Гургином рядом, —
Им показался путь прелестным садом.
Но вот и край, где лес издревле рос,
Что ныне людям столько зла принес!
Когда Бижан взглянул на ту чащобу,
Он вспыхнул, и почуял в сердце злобу.
Не знали кабаны в краю лесном,
Что прискакал Бижан на вороном.
Он въехал в лес, горя одним желаньем:
Сразиться с диким полчищем кабаньим!
Сказал Гургину: «Хочешь — ринься в бой,
А нет — за темной притаись листвой:
У озера — удачная засада.
Лишь стрелы я пущу в кабанье стадо, —
Забота будет у тебя одна:
Взять булаву, услышав кабана.
Я промахнусь, — взмахнешь ты булавою,
Зверь со своей простится головою!»
Сказал Гургин: «С властителем земли
Мы по-иному разговор вели.
Тебе дана богатая награда,
Чтоб уничтожил ты кабанье стадо.
Я за других сражаться не привык,
Я не соратник твой, а проводник!»
Остолбенел Бижан широкоплечий.
Когда услышал он такие речи.
Вступил он в лес, уподобляясь льву,
Натягивая лука тетиву.
Как вешний гром, пугал лесные сени,
Листву с дерев сметал, как вихрь осенний,
Пошел на кабанов, как пьяный слон,
В руке — булат, что в битвах закален.
Но кабаны, друг друга призывая,
Вдруг ринулись, клыками прах взрывая.
На витязя напал один кабан,
Кольчугу разорвал, как Ахриман.
О щит свои клыки, широкомордый,
Он тер, как сталь острят о камень твердый.
И вепрь и витязь бешенства полны,
И вся поляна — в пламени войны.
Бижан ударил вепря в грудь булатом,
Покончил с этим чудищем проклятым!
Все кабаны в испуге затряслись,
И сделались они смирнее лис.
Их головы Бижан рубил как мститель,
Вязал их к торокам коня воитель.
Разбрасывая туши на пути,
Клыки решил он шаху привезти,
Чтоб витязя отвагу и дерзанье
Явили знатным головы кабаньи.
Горою взгромоздились торока:
Свалила б ноша буйвола, быка!
Коварство Гургина
Гургин, исполнен злобы и досады,
В смущенье появился из засады.
Синел вдали необозримый лес…
Он превознес Бижана до небес.
Почувствовал он в сердце боль и горе,
Со страхом думал о своем позоре.
Ему внушил нечистый Ахриман
Предать Бижана, совершив обман!
Такой Гургину был начертан жребий,
Что он забыл о господе на небе:
Кто роет яму для другого, тот
Сам в эту яму, низкий, попадет!
Гургин с отважным юношей слукавил:
Тенёта на пути его расставил.
Сказал Бижану: «Витязь молодой,
Ты смел, умен, сияешь красотой,
И происшествий множество с тобою
Случится: так предписано судьбою.
Послушай, что скажу тебе сейчас.
Бывал я в этой местности не раз,
Я с Гивом здесь бывал на поле чести,
С Ноузаром, Тусом и Рустамом вместе.
Здесь много одержали мы побед,
И много с той поры промчалось лет,
Когда себе мы добывали славу,
А властелину юному — державу.
В двух днях пути отсель, ты должен знать,
Есть место, где всегда пирует знать.
Земля одета в зелень и багрянец,
Привольем наслаждается туранец.
Цветник пылает, и звенит ручей
В прибежище туранских силачей.
Земля — атлас, а воздух — мускус томный,
И соком роз наполнен ключ укромный.
Цветы — кумиры — дышат в забытьи,
Язычниками стали соловьи.
Их пеньем оглашается долина,
Красуются фазаны вкруг жасмина.
А скоро дни за днями пролетят, —
То место расцветет, как райский сад.
В садах, в горах, и днем, и в полнолунье,
Там будут периликие колдуньи.
Там дочь Афрасиаба, Манижа,
Взойдет, как солнце, — как весна, свежа.
В ее шатре — сто девушек-служанок,
Сто идолов, сто молодых тюрчанок,
Ланиты их завешены, а стан
У каждой из красавиц — как платан!
Венчают их цветы, глаза — чуть пьяны,
А губы их даруют сок багряный.
Здесь предаются девушки пирам,
Кумирню здесь найдешь — китайский храм,
И если путь в Туран тебе отраден,
То к месту празднеств мы прибудем за день.
Из луноликих лучших отберем,
Затем предстанем с ними, пред царем».
Был очарован и взволнован разом
Доверчивый Бижан таким рассказом.
Был молод, сладострастием томим
И поступил, как должно молодым.
Бижан отправляется на свидание с Манижой, дочерью Афрасиаба
Они в далекий путь помчались оба:
В одном — восторг, в другом — пылает злоба.
Воитель, что отважно воевал,
Устроил между двух лесов привал.
Два дня, с гепардами и соколами,
Охотничьими тешились делами.
Был пестрым лес, как петушиный глаз,
Когда туда царевна собралась.
Бижан услышал от Гургина вести
О празднествах, о девушке-невесте.
Сказал Бижан: «Взгляну, пойдя вперед,
Как веселится тамошний народ,
Увидеть я хочу на той поляне,
Как празднуются праздники в Туране,
Затеюм коня обратно наверну, —
Своим копьем задену я луну.
Начну с тобою после этой встречи
Иные, рассудительные речи».
Потом сказал ему: «Достань венец,
Что надевал на пиршестве отец
И праздничную озарял беседу, —
Затем, что я теперь на праздник еду.
Ты серьги, мне на счастье, дай сейчас.
Мне царское запястье дай сейчас».
Венец, запястье, серьги — все, что надо,
Богатырю вручил хранитель клада.
Украсив перьями Хумы венец,
Надел парчу румийскую храбрец.
Велел коня седлать, как перед схваткой,
Достал ремень с наследственной печаткой.
Он перебросил ногу чрез коня,
Помчался, к Маниже его гоня.
Едва Бижан приблизился к поляне,
Почувствовал томленье и пыланье.
То зноем, то желанием палим,
Под кипарисом скрылся молодым.
Стоял он пред шатром красиволикой,
И сердце страстью обожглось великой.
Красавицы, как куколки нежны,
Сверкали всеми красками весны.
Земля, наполненная пеньем, звоном,
Как бы встречала витязя с поклоном.
Увидела царевна пред шатром
Воителя, что был богатырем.
Йеменскою звездой горят ланиты, —
Иль то жасмин, фиалкою обвитый?
Блестят венец и рукоять меча,
И на груди — румийская парча.
Откинула царевна покрывало,
К влюбленному любовью воспылала.
Сказала мамке: «Ты поторопись,
Ступай туда, где виден кипарис.
Узнай, кто этот витязь неизвестный:
То Сиявуш воскрес? То дух небесный?
Спроси пришельца: «Кто твой проводник?
Зачем сюда ты прибыл, в наш тайник?
Ты Сиявуш иль ты пришел из рая,
Сердца своей красой испепеляя?
Иль как предвестник Страшного суда
С огнем возмездья ты пришел сюда?
Здесь я пирую каждою весною,
Окружена прохладою лесною.
Никто не знал, где заповедник мой,
Но ты пришел, о собеседник мой!
Ты человек иль пери отпрыск чудный, —
Любовь принес ты в этот край безлюдный!
Войди, о луноликий, в мой приют,
Скажи мне, витязь, как тебя зовут?»
Кормилица предстала пред влюбленным,
Приветствовала витязя с поклоном,
Вопросы повторила госпожи, —
Расцвел Бижан от речи Манижи!
Ответил богатырь с душою властной:
«Послушай, посланная сладкогласной.
Не Сиявуш, не дух я неземной,
Мой знатный род высок в стране родной.
Бижан, сын Гива, я рожден в Иране,
Я вепрей уничтожил силой длани,
Кабаньи туши разбросал в лесу,
Теперь клыки царю преподнесу.
Лишь я узнал про сей приют приятный,
К отцу я не пустился в путь обратный,
Помчался я неведомым путем,
Надеждой беспокойною ведом:
Быть может, мне судьба дарует милость,
Чтоб дочь Афрасиаба мне приснилась.
Я здесь с душою пламенной стою:
Как пред китайской храминой стою!
Мне должное воздай ты без пристрастья, —
Венец получишь, серьги и запястья.
Меня к месяцеликой проводи, —
Да вспыхнет страсть ко мне в ее груди».
Та речь была кормилице желанна, —
Царевне принесла ответ Бижана.
«Вот так, — сказала, — создан он творцом,
Таков он ростом и таков лицом».
И был ответ царевны: «Ненароком
Нашел ты, что искал в лесу далеком.
Ко мне походкой гордой поспеши
И сумрак озари моей души.
Прозрею, лишь тебя окину взглядом,
Сухая степь цветущим станет садом».
Блеснул Бижану путеводный свет,
Как только мамка принесла ответ.
Бижан приходит в шатер Манижи
Он вышел из-под кипарисной тени,
За мамкой вслед пошел в тайник весенний,
Направился, судьбу благодаря,
Он к дочери туранского царя.
Бижан вступил в щатер, высок и строен.
Был в золотой кушак затянут воин.
Царевна подошла, как день светла,
Обняв его, кушак с него сняла.
Спросила: «Хороша ль была дорога?
Была ли в битве у тебя подмога?
Зачем ты свой красивый лик и стать
Привык на поле боя изнурять?»
И мускусом, и розовой водою
Ему помыли ноги пред едою.
На скатерти была обильца снедь,
Служанки не давали ей скудеть!
От музыки бежали все печали,
Вином и пеньем гостя услаждали,
Напев рабынь был нежен и крылат,
И чанг звенел, и не смолкал барбат.
Парча блестела, как наряд павлиний,
Казалось, — шкура барса на долине!
Шатер пленял резьбою золотой,
Благоухал он амброю густой.
Вдвоем с Бижаном из хрустальной чары
Пила царевна сок хмельной и старый.
Три дня, три ночи было им дано
Спать, обниматься, петь и пить вино!
Манижа увозит Бижана в свой дворец
Настал для двух счастливцев час прощальный,
И головой поник Бижан печальный.
Любимым, как душою, дорожа,
Служанкам приказала Манижа
Смешать с вином, что пил Бижан доселе,
Сознания лишающее зелье.
Он выпил — и свалился, погружен
В забвение, беспамятство и сон.
С тем спящим, что ей близок стал отныне,
Отправилась царевна в паланкине:
Удобно было в паланкине том
Лежать вдвоем и отдыхать вдвоем!
Был паланкин сработан из сандала,
И ложе мускусом благоухало.
У городских ворот, ночной порой,
Богатыря завесила чадрой.
Чтоб не заметил их никто случайно,
Царевна во дворец вступила тайно.
Лег на айване юноша в постель, —
Владели им беспамятство и хмель,
И вот ему впустили в уши зелье,
Чтобы вернуть сознанье и веселье.
Бижан проснулся, голова свежа,
В объятьях — трепетная Манижа.
Сюда попав таинственно и странно,
Лежит он с дочерью царя Турана!
Бижан взмолился, чтоб ему господь
Помог владыку мрака побороть:
«О боже, если я отсель не выйду,
Узнай мою печаль, мою обиду.
Быть может, за содеянное зло
Гургина покараешь тяжело:
Дурной вожатый сотней заклинаний
Привел к тому, что я теперь в капкане!»
А Манижа: «Не плачь и пей вино,
Все — прах, чему свершиться суждено.
Для витязя всему приходят сроки:
Сегодня — праздник, завтра — бой жестокий».
И пиршествовать принялись опять,
Не зная, смерти или счастья ждать.
Красавиц созывали, украшая
Тех девушек парчою из Китая,
И звонкий руд, и песни — день и ночь,
Прошли, как сон чудесный, день и ночь!
Так миновали сутки, и в охране
Один слуга проведал о Бижане:
Пустой хвастун всегда приносит вред,
Всегда раскачивает древо бед!
Сперва тайком, обдуманно, умело
Исследовать решил он это дело.
Кто сей пришелец? Из каких земель?
Какую здесь преследует он цель?
Чтобы спасти себя, исполнен страха,
Осведомить решил он туран-шаха.
Вот опустил он полог за собой,
Пошел к владыке быстрою стопой.
Сказал он шаху: «Весть моя плачевна, —
С иранцем тешится твоя царевна».
«О боже!» — возопил Афрасиаб,
Подобно иве в бурю, стал он слаб,
Слезами окровавились ресницы,
Сказал, не зная бешенству границы:
«Несчастлив тот, на чьем челе венец,
Кто в то же время — дочери отец!»
Туранский шах царевной был расстроен.
Был призван Карахан — почтенный воин.
Шах молвил: «Дочь моя низверглась в грязь.
Как поступить? Увы, беда стряслась!»
Ответил Карахан царю державы:
«И в этом деле нужен разум здравый.
Ты время попусту не трать сейчас:
Не все, что слышал слух, увидит глаз!»
Афрасиаб согласен был с ответом,
Он внял вельможи знатного советам.
Сказал он Гарсивазу: «Сколько ран
Еще готов нам нанести Иран!
Найдется ль выход в нашем долгом споре?
Убьем юнца, — Иран повергнем в горе!
Пусть двинутся с тобой богатыри,
Дворец ты снизу, сверху осмотри,
И если есть там обитатель новый, —
Сюда приволоки, закуй в оковы!»
Гарсиваз приводит Бижана к Афрасиабу
Подъехав ко дворцу в вечерний час,
Шум пиршества услышал Гарсиваз.
Томленье чанга, звучный стон рубаба
Звенели во дворце Афрасиаба.
Был сразу же дворец со всех сторон
Отрядом Гарсиваза окружен.
Хоть заперты ворота были глухо,
А бульканье вина дошло до слуха.
Снял Гарсиваз руками с петель дверь
И прянул во дворец, как дикий зверь.
Затем в покои двинулся туранец,
Где, понял он, скрывался чужестранец.
Когда предстал пред ним незваный гость,
В душе вельможи закипела злость.
Рабынь-красавиц в доме было триста:
Играли, пели, пили сок искристый.
В кругу красавиц восседал Бижан,
Полунагой, он весел был и пьян.
Воскликнул Гарсиваз! «Эй, отпрыск блуда,
Куда ты душу унесешь отсюда?
В когтях у льва погибнешь ты в борьбе,
Неведом станешь самому себе!»
Бижан ответил в этот миг тяжелый:
«Как я начну сраженье, полуголый?
Со мною вороного нет коня,
И счастье отвернулось от меня.
О, где ты, Гив, Гударза сын бесстрашный?
Ужель умру не в битве рукопашной?
Из родичей не вижу никого,
Надеюсь лишь на бога моего!»
За мягким голенищем из сафьяна
Всегда кинжал хранился у Бижана.
Из ножен быстро вынул он кинжал
И, подбежав к дверям, себя назвал:
«Из рода я Кишвада-полководца,
Зовусь Бижаном и готов бороться!
Никто с Бижана шкуры не сдерет,
А кто содрать задумает — умрет.
Хоть мир погибни — боя не покину,
Вовек врагам не покажу я спину!»
Он крикнул Гарсивазу: «Пред тобой
Стою сейчас, обманутый судьбой.
Ты знаешь, кто я, из какого дома,
Тебе мое прозвание знакомо.
Ты хочешь боя? Что же, я в бою
Омою вражьей кровью длань свою!
Ты хочешь крови? Меч я окровавлю,
Я множество туранцев обезглавлю.
Но если к шаху ты со мной пойдешь, —
Всю правду расскажу, развею ложь.
Ступай же к шаху с просьбой в каждом слове, —
Чтоб шах не проливал невинной крови».
Подумав, Гарсиваз взглянул опять
На остроту его когтей и стать.
Увидел, что воитель жаждет брани,
Что жаркой кровью умывает длани, —
И клятву дал, что, движимый добром,
Он защитит Бижана пред царем.
Он отобрал кинжал у сына Гива,
Затем словами, сказанными льстиво,
Связал Бижана, как цепного пса…
Что слава, если лживы небеса?
Тому, кто мягок, небосвод горбатый
Являет грубость, злобою объятый!
В слезах и в смуте, в путах и в пыли
Бижана к туран-шаху повели.
Так, в путах, с головою непокрытой,
Предстал пред шахом витязь именитый.
Воскликнул он с достоинством в очах:
«Ты вправе правды требовать, о шах!
Здесь не найдешь виновных: право слово,
Сюда без умысла попал я злого.
Я с кабанами встретился в бою,
В туранском оказался я краю:
Сюда мой сокол залетел в то время,
А я — за ним, забыв свой дом и племя.
Блуждал в лесу, вдали от всех дорог,
В тени под кипарисом я прилег.
Я стал добычей сонного бессилья.
Явилась пери, распростерла крылья
И унесла меня до рубежа,
Где двигалась со свитой Манижа.
Бежали слуги, караван покинув.
Охраны не нашлось у паланкинов.
Но, вдруг, раздвинув зелени навес,
Вступили всадники-туранцы в лес.
Я паланкин увидел посредине,
Был полог шелковый на паланкине.
В шатре красавица, как день светла,
Венец на ложе положив, спала.
В союз вступила пери с Ахриманом.
Он всадников развеял, став бураном.
Заколдовал царевну враг добра,
Низринул он меня под сень шатра.
Я спал, не слыша говора лесного,
Лишь во дворце пришел в сознанье снова.
Я чист перед тобой, о царь страны,
На дочери владыки нет вины.
Познал я муки плена в полной мере:
Я — жертва колдовства коварной пери».
Афрасиаб сказал ему в ответ:
«Настал твой горький день, погас твой свет!
Иранец, ты за славой боевою
С арканом поскакал и булавою,
Теперь, подобен связанной жене,
Как пьяница, болтаешь ты о сне.
Чтобы спастись, хитришь передо мною?
Мол, колдовской обман всему виною!»
Сказал Бижан: «О государь, сперва
Спокойно выслушай мои слова.
По-разному сражаются с врагами:
Когтями лев силен, кабан — клыками,
Чтоб недругов насмешливых рассечь,
Отважному нужны стрела и меч.
Но голый пленник победит едва ли
Противника, на ком наряд из стали.
Пусть в сердце льва — победоносный гнев,
Но без когтей что может сделать лев?
О, если хочет шах, стремясь ко благу,
Чтоб выказал я здесь свою отвагу, —
Коня и меч подай мне поскорей,
На тюркских двинусь я богатырей.
Коль всех не уничтожу до едина,
То я готов признать: я не мужчина!»
Властитель на Бижана бросил взгляд, —
Стал темен ликом, яростью объят.
Затем он бросил взгляд на Гарсиваза
И гневно вымолвил слова приказа:
«Сей Ахриман, что в мерзости погряз,
Смотри, злоумышляет против нас.
Того, что натворил, мерзавцу мало, —
Он бранной славы жаждет для кинжала!
Вот так, в цепях, злодея уведи,
Ты землю от него освободи.
Ты виселицу у ворот построишь,
Со всех сторон ты к ней проход откроешь.
Знай, что излишни разговоры здесь:
Преступника ты сразу же повесь.
Иранцы устрашатся этой кары,
Не подойдет к нам близко недруг старый!»
Увел назад Бижана Гарсиваз.
У пленника текла вода из глаз,
Смешалась со слезами пыль дороги,
И в той грязи его увязли ноги.
Сказал он: «Если суждено творцом,
Чтоб в день печальный стал я мертвецом,
То не боюсь, что я погибну рано, —
Боюсь насмешек витязей Ирана:
«Как труса, заарканили его,
Повесили, не ранили его!»
Пред шахом, предками, везде и всюду
Я после смерти опозорен буду.
Перед отцом исполненный стыда,
Куда мой дух сокроется, куда?
Увы, обрадуется враг в Туране,
Увы, умру я, не свершив желаний,
Увы, далек я от царя царей.
От Гива, от друзей-богатырей…
Помчись в Иран, о ветер быстроногий,
Скажи владыке в царственном чертоге, —
Скажи: «Бижан уже едва-едва
Трепещет в лапах яростного льва.
Скажи Гударзу, что я мир покину, —
Проклятие бесчестному Гургину:
Меня в такую он поверг беду,
Что я уже защиты не найду».
Скажи Гургину: «Витязь безрассудный,
Бижану что ты в день ответишь Судный?»
Пиран просит Афрасиаба пощадить жизнь Бижана
Но сжалился над молодостью бог,
От гибели страдальца уберег.
Вбивали в землю два столба глубоко, —
Как вдруг Пиран примчался издалека.
Увидел в землю врытые столбы,
Услышал на дороге шум толпы:
То виселица высится сурово,
Петля на перекладине готова.
Спросил Пиран: «Кого сейчас казнят?
Кто перед нашим шахом виноват?»
Ответил Гарсиваз: «Бижан лукавый!
Он к нам попал из вражеской державы».
К Бижану скакуна погнал старик.
Был пленник наг, он головой поник,
Закован в цепи, за спиною — руки,
Рот пересох, и взор исполнен муки.
Спросил Пиран: «Как в наш попал предел?
Иль ты кровопролитья захотел?»
Бижан правдиво старику поведал,
Как спутник обманул его и предал.
Заплакал старец, витязей глава,
Когда Бижана выслушал слова.
«Повремени, — сказал он Гарсивазу, —
Ты пленника не должен вешать сразу.
Поговорю с царем. Уверен будь,
Наставлю я царя на добрый путь».
Чтобы спасти Бижана от расправы,
Отправился Пиран к царю державы.
Вошел, потупив перед шахом лик,
И руки на груди скрестил старик,
Приблизился, почтительность являя,
Афрасиаба громко восхваляя.
Не сел пред шахом богатырь седой,
А простоял, как долг велит святой.
Шах понял, что, рожденный для свободы,
Недаром не присел седобородый.
Спросил, смеясь: «Ты с чем сюда пришел?
Мне честь твоя дороже, чем престол!
О царстве ты мечтаешь? Иль о злате?
О дорогих камнях? О грозной рати?
Мне для тебя моих богатств не жаль:
Они дешевле, чем твоя печаль!»
Когда Пиран услышал слово шаха,
Устами сей мудрец коснулся праха:
«Вовеки троном золотым владей,
Вовеки будь счастливей всех людей!
Ты внемлешь государей славословью,
И солнце о тебе поет с любовью.
Благодаря тебе я всем богат:
Есть кони, люди и в руке — булат.
Не о себе прошу с тоской глубокой,
Нет бедных под рукой твоей высокой,
Мне больно, шах, из-за твоей страны
И знатных, что для счастья рождены,
Мне больно, что меня ты не тревожишь,
Мое, пожалуй, имя уничтожишь!
Не я ли шаху в прежние года,
Как поступить, советовал всегда?
Но ты отверг, о шах, совет мой правый,
И удалился я от дел державы…
Надеясь на твою любовь, пришел
К нам Сиявуш, чей жребий был тяжел.
Сказал я: «Сиявуша ты не трогай,
Не то Рустам воздаст нам карой строгой,
Настанет для туранцев смертный час,
Иранские слоны растопчут нас!
Но, влагу жизни напитав отравой,
Убил ты Сиявуша в день кровавый.
Иль ты забыл, свой трепет притаив,
Что доблестен Рустам и грозен Гив?
Иль ты забыл о той несчастной брани,
Когда Иран торжествовал в Туране,
Когда стонали нивы и луга,
Растоптанные конницей врага?
Опомнись, шах, твои надежды ложны
На то, что меч Дастана спрятан в ножны.
С мечом отца нагрянет вновь Рустам,
И кровь туранцев брызнет к небесам.
О царь, покоем жертвовать не надо, —
Ты нюхаешь цветок, что полон яда!
Убьешь Бижана — сразу хлынет рать,
Чтоб за него туранцев покарать.
Ты — царь, покорны мы твоим приказам.
Так поступай, как наставляет разум.
Ты вспомни: пострадал ты, зло творя,
Ты месть познал иранского царя.
Живешь покуда мирно с ним в соседстве,
Но станет плодоносным древо бедствий.
О государь, глаза свои открой:
Грозит нам гибель от войны второй!
Ты знаешь лучше всех, как бьются в сече
Отважный Гив, Рустам широкоплечий.
Могучий, грозный, прянув, словно барс,
За внука отомстит тебе Гударз!»
Пытался пламя погасить вельможа,
Но шах ему ответил, гнев умножа:
«Не знаешь ты, что мой позор глубок,
Что на меня Бижан его навлек.
Смотри, я стар, а ныне обесчещен
Я дочерью, презреннейшей из женщин!
На поруганье отдала она
Тюрчанок непорочных имена!
Престол мой опозорен, и повсюду
Страной и войском я осмеян буду.
Когда Бижана смерти не предам, —
Весть грянет по селеньям, городам,
Тогда я кончу дни свои в позоре,
Я буду слезы лить в тоске и горе».
Сказал Пиран, владыку восхвалив:
«О шах, ты счастлив, мудр и справедлив.
Согласен я с реченьями твоими:
Лишь доброе ты защищаешь имя.
Но все-таки разумен мой совет.
Подумай прежде, чем ты дашь ответ.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: